Оригинальные батики

Этот процесс тоталитарного искажения размеров принимает двойственный характер. Прежде всего мы сталкиваемся с преувеличением тирана, гиперболизацией его личной значимости. Его качества — реальные или воображаемые — всячески выпячиваются, а любая характерная деталь включается в систему агиографического усиления или, точнее, обожествления. Диктатор предстает недостижимым образцом совершенства, и можно лишь удивляться тому, что он принадлежит роду человеческому. Хвалебный дискурс, облекающий тоталитарного тирана, превосходит всякую меру: в нем задается личность гиперболизированная, поддельная, являющаяся плодом всеобъемлющей лжи. Кстати, описываемое в нем якобы непобедимое существо в конечном итоге все же уступает времени или смерти. Самые верные сторонники Гитлера желали даже, чтобы при жизни фюрер на какое-то время исчез — с тем чтобы его возвращение можно было бы преподать как воскресение! Тиран и его окружение одержимы стремлением сравняться с авторитетом божества.

К этой линии добавляется стратегия низведения или уничтожения личности другого — не только врага (что очевидно), но и членов той же группы. Они не воспринимаются как личности, и их единственной ценностью может быть лишь роль слепых исполнителей воли тирана. В самом лучшем случае их можно представить воплощением высшей сущности — нарождающейся расой, народом на марше. Индивид, таким образом, лишен не только своей личности, но и присущих исключительно ему истории и времени.

Вопрос вдохновения приобретает сегодня особенную важность. Он подпитывает весь процесс коллективной коммуникации в нашем аудиовизуальном пространстве, где сталкиваются чрезвычайно могущественное тоталитарное искушение и силы сопротивления, которые нам предстоит ясно определить в нашем размышлении. Вопрос власти, со своей стороны, обусловливает проблему обустройства мира и в особенности те ее аспекты, которые касаются современной архитектуры.

Соответственно, оптимальным полем для наблюдения за тоталитарным искушением, пытающимся прикрыться разного рода масками, являются чистые искусства — сценическая или кинематографическая репрезентация и архитектура. Как обнаружили авангардисты первой половины века, произведение искусства является прежде всего следом процесса оценки. После этого должна стать очевидной необходимость разграничивать произведение — след изолированный — и серию произведений, где отдельные работы связаны воедино общим продвижением к смыслу (как в случае полиптихов или масштабных программных проектов в области иконографии или сценографии). Смысл здесь раскрывается в ходе интерпретации, которую можно было бы сравнить с эйдетической редукцией: она ведет от феномена к тому, что лежит в его основе — и проявление этой основы в результате такого низведения и призвано удостоверить произведение.

Прежде всего, тем самым подтверждается необходимость отвергнуть интересы рецептивной эстетики, в центре которой неизбежно находится аудитория, восприятие произведения публикой. Если упрощать, рецептивная эстетика озабочена в первую очередь эффективностью, успехом произведения: мы сталкиваемся здесь с логикой результата, которая негласно подтверждает действенность процесса фальсификации, поскольку основным критерием становится в конечном счете лишь производимый эффект. В таком случае неясно, что может заставить меня отвергнуть суггестивную эффективность фальсифицированного образа, упрочивающего власть тирана.

При этом, как мы показали выше, фальсификация образа является одним из характерных признаков тоталитаризма. Представление Хайдеггера, считавшего произведение искусства основанием мира, оказывается колоссом на глиняных ногах. Инструментом оценки служит не искусство как таковое: оно — лишь след, свидетельство процесса оценки. В таких условиях искусство не может стать основанием для общественного или племенного консенсуса: к этому способна привести лишь гиперболизация личности художника, образцом для которой становится личность тирана. Именно здесь и кроется тоталитарное искушение искусства: сделать мое решение единственным способом обустройства мира, как если бы помимо него ничего не существовало.