Оригинальные батики

Тоталитарная стратегия состоит в трансформации обстоятельства в событие. Примером такой тенденции может стать, в частности, стремление Гитлера придать мифический статус провалившейся попытке переворота 9 ноября 1923 года. Любое обстоятельство подходит для подкрепления этой лжи, достаточно лишь провозгласить, что обстоятельство является основополагающим для конечного смысла. Однако неудавшийся путч Гитлера выдает

лишь катастрофическую неподготовленность и серьезные промахи в поведении самого фюрера, а также его слабохарактерность. Но как только решение о фальсификации принято, время может остановиться, а временность как таковая — застыть в нумене, неминуемо разоблачающем свою суть: это лишь жалкое кривлянье фигляра, самозванство, обман мгновения, его тщетная претензия на вечность. Именно это и превращает тоталитарное поведение в искушение мистификации, пытающееся выставить обстоятельство событием. Художественная свобода, напротив, представляет собой оценку — способность прийти к событию, преодолевая обстоятельства.

Именно это движение становится общей чертой пяти упомянутых нами серий произведений, несмотря на различие вдохновивших их подходов: это философия времени — философия, коренным образом антитоталитарная. В этом и состоит радикальность авангарда. В серии Кандинского на первом плане оказывается зритель (смотрящий). Все стихотворения и значительная часть гравюр призваны установить его присутствие. Именно он идентифицирует, оценивает, различает присутствие события за обстоятельством — он видит преображенную реальность. Нельзя не усмотреть здесь определенной связи с восточным мистицизмом — исихазмом, — в толковании которого фраза из заповедей блаженства в Нагорной проповеди, «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят», означает, что очищение сердца открывает доступ к преображающей функции взгляда.

Те переломные моменты, которые пережил Кандинский, сформировали его художественный метод. Они поставили его перед событием, все знаки в котором прочитывались совершенно ясно: это закат солнца над Москвой, но также буря в горах и пр. Первое событие становится отображением конца времен, второе — подобием Великого потопа, за которым стоит угроза смерти, нависающая над каждым существом. После этого может начинаться осмысление элементов, составляющих это откровение — раскрытие смысла времени.

Эти элементы обладают двойным значением. Так, если вернуться к серии Кандинского, молния (как и рыба) отсылает к потопу; колокол — к воскресению; гора — к полученным Моисеем заповедям и Преображению. Наконец, конь распутывает все нити времени, отсылая к Апокалипсису. Город с одной рухнувшей башней и другой, по-прежнему высящейся в небе, может напоминать о Содоме, Иерихоне, Вавилоне — и о Иерусалиме, земном или небесном. Упряжка (тройка) — это колесница пророка Илии, символизирующая также четыре уровня Бытия. Яблоня, как и пара влюбленных, — образ рая. То, что обычно описывается как трубы — на самом деле ветви; графика кривой линии способна превращать ее одновременно в змею, радугу, дугу или покров: мы сталкиваемся здесь с постоянством внутреннего принципа, способного принимать любые очертания, и это еще одно открытие китайской традиции (им мы обязаны Су Донпо). Сам объект в этой устремленности к событию, расположенному превыше обстоятельств, объединяет в себе множество значений: например, Ноев ковчег предстает также колыбелью Моисея, баркой святого Петра или напоминает о том, как бежал от мира первый исихаст на Руси, св. Нил Сорский.

Итак, мы подходим к образу «Великого Воскресения» в его абстрактной — или его самой красноречивой — форме. Этот образ резюмирует проходящее под взглядом св. Иоанна Богослова жизненное шествие людей, где не согрешивших ждет божественное сострадание. В этом — все кредо Кандинского, его монотеистическое толкование философии времени, что подтверждает нам и анализ образа. Собственно, вся внутренняя эпопея «Звуков» заключена в переходе от «Композиции II» к «Великому Воскресению». Если на первой картине расположение элементов не подвергается никакой переработке — они представлены так, как были восприняты, — то на второй они упорядочены, поставлены в перспективу верификации. Такое установление верификационной осмотрительности делает искусство проявлением радикальной автономии мысли.