Оригинальные батики

Авангардная радикальность вынуждает нас по-новому интерпретировать произведение. С одной стороны, искусство более не является иллюстрацией некоей нормы, служащей основанием для последующего консенсуса; в свою очередь, суждение уже не сводится к сопоставлению произведения с заранее установленной ценностью. Эстетика как нормативная дисциплина исчезает: какой-либо актуальности ее лишает ниспровержение традиции суждения, обусловленного вкусом. Произведение выступает следом события, удостоверяемого свидетелем; это след-свидетельство. Еврейство, христианство и радикальность авангарда объединяет именно представление о свидетельствовании как средстве передачи, по природе отличном от передачи логической.

В свидетельствовании человек говорит о прямой встрече, познании объекта или события. Путь к знанию посредством свидетельства напоминает прохождение каскада. Свидетель удостоверяет свою встречу — однако прежде, чем стать свидетелем, он выступает в роли верификатора: он верифицирует событие. В то же время он обретает способность точно изложить условия и предмет своей встречи тому, кто не был к ней допущен. И наконец, он соглашается проделать все описанное выше, устанавливая тем самым связь между свидетельствованием и тем, кому он свидетельствует, к кому его свидетельство обращено.

Но прежде всего, свидетель является таковым, лишь если ему есть о чем свидетельствовать. Он выступает в роли свидетеля, только когда имела место встреча, когда он оказался перед лицом события — того, которое выходит за пределы мгновения, видимости, того, что чуждо повсеместному. Чтобы встреча состоялась, свидетель должен быть неусыпным, вечно ищущим, неуспокоенным. Здесь, однако, не может быть места для той неуспокоенности, что связана с материальными потребностями и мирскими устремлениями, — речь идет о ненасытности эсхатологической, о требовании ясности смысла.

Кроме того, свидетель выступает в роли верификатора, проходящего через опыт различения. Свидетель недоверчив. Подобно Фоме, прослышавшем о Воскресении, он уполномочен провести верификацию: он обязан вложить свои персты в раны Спасителя, с тем чтобы разоблачить возможную иллюзию. Ключевым условием валидности свидетельства является личное достоинство свидетеля. Человек неуравновешенный или простодушный не способен освидетельствовать что бы то ни было по причине своей слабости перед лицом нежданного и отсутствия у него необходимых инструментов сомнения — поскольку, прежде чем стать тем, кто удостоверяет, свидетель всячески отстаивает подозрение.

И наконец, свидетель становится тем, кто передает, — на него возложена миссия передачи события, прямого переживания того, что всем остальным прожить не довелось. Свидетельствовать значит рассказывать, излагать параллельно с удостоверением — перелагать событие на какой-либо носитель и, соответственно, проводить преобразование, в ходе которого ничто не должно быть утеряно. Более того, необходимо, чтобы такая транскрипция была и одним из способов контроля, например, при переходе от видения к тексту, а от текста — к образу: все эти этапы присутствуют в визионерском пророчестве у иудеев. Однако проверка необходима и при перенесении элементов реальности в произведение искусства, в ходе работы художника над композицией (со-поставлением), — которая очевидно предстает сегодня следом иной реальности, указанной бдительным свидетелем. Именно эта реальность читается в разобранных нами примерах из творчества Швиттерса, Эйзенштейна, Рихтера, Кандинского или Дюшана — если ограничиться лишь ими.

Со стороны удостоверяющего свидетельство подразумевает моральную прямоту, правдивость и верность тому, чему он свидетельствует. Ясность является основным качеством свидетельства. Необходимо, чтобы свидетель обладал безукоризненной моральной прямотой, был правдив и достоин требуемого им доверия. Ложь не только влечет за собой моральное осуждение: она равнозначна уничтожению способности человека к оценке, разрыву его связи с истиной. Стерпев даже малейший обман, личность подвергает себя риску, извращая собственное восприятие, оценку вещей.