Оригинальные батики

Архитектура, подобно изобразительному искусству и сценическому представлению, содержит в себе зерно тоталитарного искушения: можно даже сказать, что архитектурный объект становится в системе тоталитаризма средоточием самого пристального внимания. Гитлер был буквально одержим архитектурой и нередко сам набрасывал эскизы воображаемых зданий. Диктатура как таковая вообще стремится стать законодателем нового архитектурного стиля.

Различные проявления архитектурного проекта тоталитаризма в XX веке, как правило, безошибочно выдавали его греко-египетские корни. Если обратиться к стоявшим за этим проектом текстам, то мы обнаружим два момента, заслуживающие подробного рассмотрения.

Прежде всего, это одержимость тоталитарной мысли проблемами формального совершенства, которое Розенберг и Гитлер считали наиболее действенным оружием в борьбе против пресловутого «азиатского и ближневосточного исступления». Согласно требованиям этого совершенства, любое изложение должно быть непременно обращено в сферу художественного. Изящные искусства тем самым получают статус гитотетико-дедуктивной практики, и именно здесь следует искать истоки той аксиоматизации искусства, которую мы наблюдаем сегодня. В атмосфере господства «чего угодно» искусство и в самом деле приобретает способность обосновать связность абсолютно любой гипотезы. Критерием оценки искусства становится тогда цельность разворачивающегося повествования, а не существенность гипотезы или пригодность всей системы.

Вторым моментом является глубинное значение закона руин, гласящего, что здание должно проектироваться прежде всего с точки зрения его красоты после разрушения. Этот закон выступает прекрасной иллюстрацией всей формальной интенции. Он призван показать, что произведение архитектуры — это лишь связное изложение некоего формального предложения, которое не должно никак пострадать из-за уничтожения самого произведения временем. Тем самым формалистское решение упраздняет время — будь то время созидания или разрушения, — ставя свободу суждения перед неотвратимым выбором. Неотвратимость выбора представляется тогда проявлением абсолюта, якобы стоящего за исходным решением. Эта безвозвратность и по сей день подпитывает формальное искушение с его концептом отправной точки или аксиомами, единственным оправданием которых служит скрупулезная разработка всех направлений их возможного развития. Здесь мы возвращаемся к предыдущему моменту — одержимости формальным совершенством.

Попробуем углубить проблематику тоталитарного искушения в архитектуре для того, чтобы разобрать, на чем оно основывается и какие силы ему противостоят.

Упрек, который Левинас обращает Хайдеггеру — несмотря на частую у того критику технического покорения мира, приобретающего агрессивный характер и подталкивающего Dasein, человеческое бытие, к забвению собственной природы, — состоит в том, что он оставляет нетронутым иное господство силы: доминирование безличного бытия над личным сущим; так, для крестьянина высшей реальностью является возделываемая всеми людьми безликая и безучастная земля — реальность, этически индифферентная. Отношение к Другому неизменно подчинено связи с этой обезличенной землей.

В результате воля к власти получает безграничную свободу действий, и противопоставить что-либо, например, нацизму, провозглашающему приоритет права сильнейшего, мы уже не в силах. Именно здесь следует искать корни эстетики Хайдеггера: эстетики, отрекающейся от времени, зачарованной традицией язычества и системой идолопоклонства. Это совершенно очевидно, достаточно лишь обратить внимание на те примеры, которые он приводит в «Истоке художественного творения»: все они связаны с физической пространственностыо (статуи, храмы) и верно копируют греко-египетскую модель.