Оригинальные батики

Еще не родившийся ребенок формируется в материнском чреве — своем первом доме. Его не принимают как гостя, уже сложившегося индивида: приют он находит лишь в качестве потенции; именно как такую возможность его сопровождают в течение всего развития плода, подводя к рождению. Жилище человека вообще редко полностью соответствует незыблемому статусу его существа. Это не та среда, в которой могла бы укрепиться стройная система существования, как это происходит в случае с буржуазной утопией или во дворце могущественного властелина. В жилище человек переходит к действию.

Однако подобно умирающему, чьи руки «собирают», лихорадочно сучат по покрывалу, всякий индивид стремится к накоплению. Он фиксирует свое становление в окончательном состоянии — в обладании. Он хочет сделать архитектуру самой жизнью, что равнозначно десакрализации жилища и обездвижению времени. Трансгрессия созидающей сакральности представляет собой антиномию жилища; имя ей — могила. Человек останавливает время и фиксирует его; не хватает лишь надгробного памятника. На одном из парижских кладбищ можно найти могилу изобретателя керосиновой лампы (модели Pigeon), украшенную скульптурной композицией: автор изобретения приподнимается на ней с ложа, рядом мирно спит его супруга — посреди ночи ему пришла в голову конструкция его лампы. Этого кульминационного момента оказывается достаточно для того, чтобы все вокруг остановилось. Остальное кажется лишь ловкостью коммерсантов, популяризовавших его модель. Жизнь самого изобретателя в это мгновение остановилась, и впечатляющий надгробный памятник схватывает этот апогей всего его существования.

Парадокс жилища состоит в том, что не человек сооружает его, а наоборот — жилище творит человека. Оно существует для того, чтобы обеспечить его развитие. Оно должно стать опорой его жизненного пути. Предметы, которыми обладает человек, вовсе не складываются в музей его существования: они формируют его будущее; это не следы прошлого, отблески бесплодной славы, но орудия перемены. Жилище становится точкой пересечения кочевнической природы человека и его временной оседлости.

В Библии пастухи изображены свободными людьми. Они верят в Авраама, верой простой и набожной. У них нет дома, они принадлежат к презираемому людьми меньшинству. Они существуют вне системы запасов, накопления. Их доверие свободно от кандалов предрассудков, их надежда возлагается не на богатства земли. Египтянам пастухи внушают отвращение.

При этом отказ признать жертву Каина (ср. у Филона Александрийского) объясняется прежде всего тем, что имя его на иврите означает «обладающий». Он, соответственно, отдает Всевышнему то, чем обладает. Как крестьянин, земледелец, он приносит в жертву часть своего имущества — но не жертвует самим собой. Тем самым он оскверняет понятие жертвы, поскольку предназначением жертвования является посвящение, одно лишь способное придать самому верующему черты сакральности. Известно, что для иудеев измерение жертвования двояко: отделение сопровождается причащением. У Каина причащение отсутствует.

И напротив, оно отличает Авеля, которому Божье избранничество стоило жизни. Без цельного причащения жертвенное отделение неотвратимо становится идолопоклонническим. Оно приобретает характер почитания в обмен: жертвуя чем-то, я рассчитываю что-то получить. Я говорю со Всевышним на равных. Однако Всевышнему нет дела до моих подношений. Подарком можно задобрить идола, но не Бога, требующего сердца человека, — ни больше, ни меньше.

Как мы отмечали выше, Каин — предок Еноха, строителя городов. Город же для кочевнической мудрости всегда подозрителен. Так, в разрушении Вавилона сплетаются несколько значений.

Прежде всего, это вопрос языка, обнажающий взаимозависимость архитектора и речи. Разрушение башни несет с собой утрату единства в сообщении: оно карает самоуверенность строителя, и это наказание совпадает с умножением числа языков, распылением речи, исчезновением единичности названия вещей.

Затем — вопрос времени. Люди провозглашают: «Построим себе город и башню, высотой до небес, и сделаем себе имя, прежде чем рассеемся по лицу всей земли». Их действия питает иллюзия независимости. Неудивительно, что Бог восклицает: «Вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать».

Вавилон, соответственно, отвергает рассеивание. До того, как стать башней, Вавилон был городом. Город и башня: Вавилон символизирует стремление к подобию, синхронности. Напротив, Божий замысел, направленный на постепенное развитие во времени и пространстве, подталкивает человека к необходимости разделять, лежащей у истоков времени и отличия. Разведение языков создает орудие для такого разделения. Время вновь становится средой сотворения смысла посредством различия — а, напомним, к тому же стремится и радикальность авангарда. Эта героика отличия порождает измерения инаковости и готовности к приему, становящиеся основой поствавилонской мудрости.

Наконец, Вавилон демонстрирует временный характер архитектуры. Развалины, разрушение архитектурного объекта необходимы для продвижения к смыслу. Руины являются наглядным выражением тщетности дела рук человеческих: они демонстрируют, как движущая людьми иллюзия сметается напором всемогущей природы. Надежда домоседа — лишь в провокации смысла, которую берет на себя кочевник.

После Вавилона связь между упоением техникой и утратой инаковости приобретает парадигматический характер в развитии архитектурного проекта. Преемственность тоталитаризма и его архитектурного проекта объясняет присущую архитектуре

склонность забывать об инаковости. Здесь сказывается и та общность, которую поддерживает архитектура с опьянением технона-укой: это единомыслие проявляется в самооценке архитектуры, считающей себя простым логическим следствием человеческого решения, а не местом встречи с инаковостью.

Следует заметить, что инаковость является привилегированным способом выхода за пределы времени: она подразумевает удаленность и тем самым возможность любви, которая представляет измерение вечности.