Оригинальные батики

Как и при рассмотрении вопроса сценической репрезентации, в случае с архитектурой мы оказываемся в перспективе тоталитарного искушения.

Даже наш повседневный язык выдает неспособность выразить отношение к архитектуре иначе как в терминах социоэкономических нормативов: маргинала мы назовем «бомжом» — человеком без определенного места жительства, — как если бы индивида можно было определить этой мнимой нехваткой.

Сфера архитектуры, несомненно, представляет наиболее вероятный риск отрицания личности и сведения ее к типовому персонажу, чье существование и мысли без его ведома заданы игрой социальных ролей. Этот персонаж, отрезанный от всякого события (в том смысле, который мы за ним закрепили, в частности, применительно к связи с миром), становится рабом социального эквивалента обстоятельства: моды. Столь же слепо он следует и за решением устрашающей инстанции. Но если мода прошлого — будь то покрой костюма или тип прически — может показаться нелепой и устаревшей, архитектурная мода сохраняет свое влияние и после того, как ее могущество кануло в небытие.

Причину следует, наверное, искать в том, что архитектура является воплощением в камне заранее известных, неизбежных сочетаний и оценивается прежде всего по той смелости, с которой это воплощение проводится. Такое решение приближает нас к закону руин: архитектурный жест оказывается заперт в аксиоматической конструкции, и архитектура отсылает лишь к самой себе. Она становится основанием самостоятельного мира, и вытекающая из этой обособленности архитектурная персонализация подавляет личность.

Архитектурное сооружение, соответственно, рискует прийти к сковыванию момента. Архитектурное место становится тогда местом заточения, поскольку основная функция архитектуры заключается в преобразовании времени в пространство, установлении жизненного синтеза двух этих измерений. Воплощаясь в архитектуре, время мгновения держит становление взаперти: оно обрывает возможные варианты, навсегда заключая их в неподвижной структуре.

Личность оказывается пленницей своих потребностей и обязанностей, как рисует их себе мгновение: потакающими моде и (поскольку речь идет о потребностях, подразумевающих реакцию общества) отвечающими всем требованиям системы прибыли, доминантной системы окупаемости.

Персонификация архитектуры налагается на дискурс власти — а мы проследили его связь с руинами, единственным доступным ему способом влияния в архитектуре. С этого момента дом, отмечая прекращение всякого развития, становится могилой. Бегство от жизни маскируется поиском «искусства жить». Апогеем этой эстетизации существования становится уничтожение индивида, оказывающегося во власти архитектурного совершенства. Эстетика предстает тогда лишь иллюзорной компенсацией, с помощью которой «всеобщее» пытается скрыть окончание личного проекта.

Питают эту систему отвержения личности уже знакомые нам характерные черты тоталитаризма. Все возможные проявления личной свободы, манифестации авангарда или формы внутреннего духовного поиска ставят под сомнение тоталитарный импульс в архитектуре, обращая навязываемый им комплекс ценностей.