Оригинальные батики

Восстановление оценки, соответственно, представляет для современной мысли задачу первоочередной важности. Однако из-за того, что оценочная индифферентность и тоталитаризм действуют заодно, эта задача делает необходимой интерпретацию тоталитаризма, стоящего у истоков такого лишения свободы — тем более что сам он считает вопрос искусства для себя важнейшим.

Но, как мы обнаружим в ходе этого толкования, проблему тоталитаризма нельзя свести к обычному политическому анализу. Историко-политическая перспектива оказывается здесь недостаточной. Рассматривать тоталитаризм в качестве внешнего врага — как это нередко происходит в сегодняшних спорах — означает обрекать себя на тоталитарное заточение: ведь именно для него характерна одержимость внешним врагом, поиски козла отпущения любой вины.

Сам же тоталитаризм все более отчетливо предстает искушением, кроющимся в самом средоточии человеческой природы. Именно такой ужасный урок мы можем извлечь из тоталитарного порабощения целых стран, в массовом порядке поддавшихся на соблазн ненависти и страха. Никто больше не может утверждать, что такое случается лишь с другими. Из свидетельств людей, прошедших через кошмар лагерей, мы знаем, что самым невыносимым было тогда именно сообщничество жертв и палачей, — а значит, следует задаться вопросом о нашем всеобщем пособничестве палачам. Каждый может оказаться в глубине души склонным к тоталитаризму.

По окончании эпохи политических проявлений тоталитаризма в центре той борьбы, которую мысль призвана развернуть против тоталитарного искушения, оказывается именно восстановление оценки. Ключом к нему служит осознание оценивающих способностей личности: необходимо выявить место идентификации, признания ценности — место, находящееся в самых сокровенных глубинах индивидуального сознания.

Как ни парадоксально, анализ тоталитаризма может стать подспорьем в наших размышлениях об особенностях оценки, поскольку первоочередной задачей, которую ставит себе тоталитарная мысль, является определение ее собственных врагов. Соответственно, обратившись к антитезам тоталитаризма — иначе говоря, к тому, что кажется тоталитаризму несовместимым с его собственным существованием, — мы с большой вероятностью сумеем очертить ресурсы нашей оценки. Однако, идентифицируя врагов тоталитаризма, мы столкнулись с тем, что в этой категории он объединяет элементы внешне разнородные и даже кажущиеся друг другу чужеродными: еврейство, христианство и авангард.

Второй парадокс, соответственно, заключается в несхожести этих антитез, которые, казалось бы, сближает лишь тоталитарная ненависть, тогда как современность скорее видит в них сложно совместимые позиции. Это лишний раз подтверждает беспомощность исключительно историко-политических подходов к этому вопросу. В идентификации тоталитаризма мы вынуждены отталкиваться от того, чему он противостоит. Вопрос, соответственно, необходимо формулировать следующим образом: что же кроется за этим единством антитез тоталитаризма?

Например, представление об антисемитизме, соприродном христианству, как мы видели, не выдерживает никакой критики. Возвращаясь к разделению, которое проводил Кьеркегор, мы можем сказать, что, если в христианском мире и встречались проявления антисемитизма, христианству они абсолютно чужды, и между христианством и еврейством, напротив, наблюдается поразительное единомыслие. Взгляд Гитлера и Сталина, объединявший их как одинаково ненавистных изгоев, это наглядно подтверждает.

Проблема отвержения тоталитаризмом радикального авангарда оказывается несколько сложнее. Бытует мнение, будто авангард противопоставляет себя комплексу религиозных представлений и его отличает как раз трансгрессия религиозного. Однако, как мы убедились, деятели авангарда, нимало не заботясь о таком преодолении религиозных установлений, напротив, стремятся отыскать источник подлинной веры; авангард, демонстрируя готовность принять иное, символизируя философию времени и открытость абсолютной трансцендентности, напротив, смыкается с монотеистической традицией.

Трансгрессия авангардистов направлена не на духовный или внутренний поиск, несмотря на то впечатление, которое создают проклятия в адрес официальной религии, звучавшие порой из их уст (к тому же часто оправданные). Это отмежевание вызвано в основном стремлением сохранить максимальную свободу выбора. Но как единое целое радикальность находится в постоянном поиске плодов внутреннего опыта, что сближает ее с духовными традициями незападных цивилизаций — учениями Востока или раннехристианской иконографией: это видно в произведениях многих художников, и прежде всего (ограничимся лишь самыми красноречивыми примерами) у Кандинского, Малевича, Татлина, Ле Корбюзье или движений Дада, «Де Стиль» и Баухаус.