Оригинальные батики

В глазах Спинозы библейское прорицательство предстает заблуждением: над откровением, нисходящим на пророка, тяготеет подозрение в его галлюцинативной природе, а интерпретация, становящаяся его средоточием, на самом деле позволяет свести провиденные события к рядовой гипотезе толкования.

После этой констатации последующие мыслители, как правило, регулярно преувеличивают важность рационального в противовес жизненному опыту. В то же время реакции на эту гипертрофию проявятся как в искусстве, так и в философии — к примеру, у Гуссерля или Левинаса, — а также в радикальном характере авангарда, и прежде всего дадаизма.

Спиноза прежде всего стремится приуменьшить значимость свидетельствования Моисея. По его мнению, Моисей не обладает никаким особым знанием Бога — он полагается лишь на свое воображение. Подобное видение относительно, поскольку воображение каждого пророка зависит от особенностей его темперамента. Бог, которого представляет нам Моисей, антропоморфен — а значит, он вообразил его в чертах племенного идола.

Смыслом рассуждений Спинозы становится умаление самого «авторитета» провидца. Естественное познание ничем не уступает познанию пророческому — последнее же, будучи основано на субъективном представлении пророка, обнаруживает свою ненадежность. Оно подпитывается смутными догадками и знаками, которые вряд ли можно счесть определяющими, поскольку «Бог сам ниспосылает знамения и чудеса, дабы испытать свой народ». В этом утверждении Спиноза опирается на целый ряд библейских текстов, резюмируя свою мысль следующим образом:

«Итак, вся уверенность пророков зиждется на трех этих основаниях:

1. Они являют нам вещи, представшие их воображению чрезвычайно живо, как это случается со всеми нами и в состоянии бодрствования, стоит чему-то произвести на нас чрезвычайно сильное впечатление

2. Внешний знак

3. Наконец и прежде всего, сердце их изначально питало склонность лишь к праведности и доброте».

4. Пророческое познание оказывается таким образом полностью обесценено. Сколь-либо позитивный характер носит лишь третий из перечисленных пунктов — личные наклонности пророка. Единственным достоинством пророческого познания является «моральная убежденность», однако его когнитивная ценность остается не проясненной.

Демонстрация Спинозы выстроена вокруг мысли о том, что пророчество свидетельствует скорее не о встрече с трансцендентным, а о состоянии воображения, связанном с темпераментом пророка и уточняемом при помощи того, что он видит и слышит. По мысли Спинозы, видение неопалимой купины сомнительно с точки зрения реальности, но вполне возможно как феномен воображения. Рассказ Моисея, соответственно, предстает изложением его грез, видений. Переводя все эти высказывания на современные аналогии, можно привести пример того, как современный клошар или люмпен мечтает приобрести недвижимость в Черногории, и нам с вами становится понятно, чем для него все это кончится.

Встречу Моисея на Хориве, горе Бога (Синае), также обходит стороной Фрейд — для него главным вопросом становится выяснение того, действительно ли Моисей изобрел единобожие и как: не заимствовал ли он в качестве образца элементы амарнийской ереси фараона Аменофиса (Аменхотепа, позднее — Эхнатона), который задолго до Моисея подошел к идентичной формулировке. Однако Фрейд — лондонский кабинет которого был забит статуэтками египетских божеств и который любил дарить ученикам перстни с резными камнями (инталиями) — ни на мгновение не задается вопросом о реальности той встречи, свидетельство которой доносит до нас пророк. Совершенно очевидно, что для него она относится к области галлюцинаций, бесплотных идейных представлений.