Оригинальные батики

Преемственность мифа.

Тоталитаризм заостряет и усиливает греческую мысль — при этом доходя порой до идеологической мумификации ее мифологических и поэтических предчувствий. Это касается прежде всего апологии схожего, вопроса поэтического высказывания, теории вдохновения и встречи с божествами.

Апология схожести является одним из оснований тоталитарной мысли. Своими корнями она уходит в идолопоклонническую традицию мифа об Афродите. У Гесиода рассказ о ее рождении дополнен мифом «искалеченного Неба»: при зарождении мира существа, беспрестанно производившиеся на свет Геей-Землей и Небом-Ураном, были чудовищами, внешний вид которых не подчинялся никакому контролю. Сотворение жизни было беспорядочным, что приводило к смешению и смерти. Тогда один из сыновей Неба-Урана — Крон — по наущению матери искалечил (оскопил) его, чтобы положить конец этому отвратительному и хаотичному плодоношению. Тогда-то власть и переходит к Афродите, изничтожающей случайный характер воспроизведения жизни. Влекомые друг к другу любовью, отныне совокупляются лишь особи одной породы, производя на свет подобных себе и схожих меж собой существ. Основанием порядка становится, соответственно, постоянство рода. У миллионов существ одни и те же органы, размещенные в одном и том же месте, выполняют одинаковые функции без каких-либо отклонений или ошибок природы. Модель воспроизводства идентичных существ противопоставлена у Гесиода разнузданной плодовитости, порождающей чудовищ. Этот миф, таким образом, становится иллюстрацией к общей теме гармонии.

У Гитлера же эта прекрасная идея гармонии живущих трансформируется в ненависть к чужаку. Для сохранения преемственности мифа новый концепт должен навязать тератологическое прочтение инородности. Чужака необходимо представить чудовищем, то есть смешением человеческих и животных характеристик, в соответствии с инстинктивно выстраиваемой схемой, в которой находит свое отражение одна из традиций исконно христианской иконографии. Божьи твари созданы по образу и подобию своего Творца. Бесы — как и человек, «отпадающий» от Бога, — этот образ искажают. Соответственно, изображать бесов следует, искажая образ человеческий. На картине Брейгеля, посвященной падению мятежных ангелов, низвергающиеся с небес ангельские фигуры по мере приближения к аду постепенно приобретают звериные черты, являя в конечном итоге совершенно отвратительную наружность, заимствующую те элементы животного начала, которые более всего удалены от человеческого облика.

Именно этой схеме — перенесенной в плоскость насмешки — следует Гитлер, говоря о неграх или евреях и иронизируя по поводу их морфологических характеристик, которые он искажает и транспонирует в сферу животного. Застывшая форма преобладает над внутренним — подобное уравнение становится критерием, не допускающим возражений, поскольку присущую ему видимость неопровержимой очевидности формы оно противопоставляет одинаково чужеродным иконическо-пророческим характеристикам и постоянству внутреннего принципа. Лицо германского красавца с безукоризненными расовыми характеристиками предугадываемо и ожидаемо. Лицо же пророка абсолютно непредсказуемо, а пророчество неподвластно (незыблемым) категориям расы: оно возникает одновременно отовсюду и ниоткуда, как бесплотный дух, гений, к безмерному разочарованию доминантных групп, от которых этот тип власти необратимо ускользает.