Оригинальные батики

Проблематика образа.

Здесь важно отметить, что местом освоения случая и возможности становится прежде всего именно образ (работы Кандинского, Дада и сюрреалистов), как если бы раскрытие содержания при помощи изображения составляло ту потенцию, о которой — пусть внутренне ее и опасаясь — мечтает не только искусство (что очевидно), но и философское сознание. Проблематика образа обращается тогда к возможности как последнему прибежищу против имманентного, поскольку то, что привносит с собой возможность (мы вновь следуем здесь за Кьеркегором), радикально отличается от того, что она представляет сама по себе.

Возможность, таким образом, в особенности невыносима для тоталитарной мысли: она разоблачает ее авторитет поддающимся проверке обращением к трансцендентному. Упоминавшееся сопоставление вдохновения и возможности открывает нам один из аспектов фундаментального противоречия между тоталитаризмом (прежде всего гитлеровским), с одной стороны, и основополагающим художественным авангардом и монотеизмом — с другой. Этот аспект касается понятия времени.

Гитлер хочет остановить время, поскольку для него бег времени отмечает собой деградацию былой мудрости, пра-знания. За пристрастием нацистов к самым немыслимым эзотерическим традициям также стоит уверенность в том, что вдохновение прошлым всегда плодотворнее любого переживания настоящего. Нацизм настроен на доверие мифическим откровениям прошлого, тогда как неотвратимо утекающее время влечет за собой затухание уникальной мудрости прошлого.

В позиции гитлеровского тоталитаризма читается непреходящая ностальгия по золотому веку. Мечтой Гитлера становится борьба с временем. Его «тысячелетняя империя» выстроена на замораживании мгновения, на нескончаемых предосторожностях против натиска старения на дело его рук. Очевидным подтверждением тому служит «закон руин», гласящий, что произведение должно оставаться произведением до конца. Свершением времени может стать лишь окончательная вселенская катастрофа. Гитлеровский «апокалипсис» становится логичным следствием того разложения, которое возвышает время в лучших творениях людей. Смена времен должна завершиться гигантским и безраздельным хаосом.

При этом личное отношение Гитлера к хаосу неоднозначно. Порой складывается впечатление, что он стремится ускорить его пришествие. Кажется, что чем ближе конечное смешение всего и вся, тем более убедительной должна казаться действенность нацизма. Любопытная траектория ведет Гитлера от «орлиного гнезда» в Бергхофе к бункеру в имперской канцелярии — трагическое низвержение с заснеженных и залитых солнцем вершин в бетонный ад, вторящий его отрицанию всякого возрождения. Этот его крах — это его в конечном счете довольно жалкое падение — становится метафорой гитлеровского времени, скатывающегося в неизбежный закат и окончательно увязающего в нем.

Гитлер стремится к времени прерванному, к руинам, которые не зависят от хода времен: только так можно перейти к континууму мифа, эпопеи — к времени, когда люди будущего станут оценивать Гитлера тем же самым взглядом, который сам он обращает на Грецию. Для этого, однако, необходимо, чтобы такой взгляд грядущего видел его сквозь руины, созданные им самим.

Радикальный художественный авангард, а также иудаизм и христианство вдохновлены совершенно иной концепцией времени. Мгновение или даже последовательность таких мгновений исчезают перед лицом абсолютного настоящего — настоящего моей связи с Абсолютом. Время в данном случае становится временем развития, раскрытия содержания. Время — это проявление смысла, а апокалипсис — утешительное раскрытие содержания, демонстрирующее триумф смысла. В этом раскрытии возможность играет центральную роль, поскольку оно обусловлено трансцендентностью, а возможность, со своей стороны, является вторжением трансцендентности во время. Это и есть абсолютное настоящее. В гитлеровском тоталитаризме возможность исчезает: остается лишь своевременность, уместность как повод для основополагающего деяния человека (сверхчеловека).