Оригинальные батики

Состояние воображения.

Как мы выяснили, одной из внутренних «пружин» тоталитаризма может стать крайняя озабоченность возможным подтверждением свыше решений диктатора. «Знаки неба» упоминаются не только Гитлером, но и Лениным, и даже Сталиным. Уверенность в ложном характере иудейского пророчествования сопровождается у них верой в новый тип прорицательства, который должен появиться на свет с их помощью.

Эта критика следует за подозрениями, высказывавшимися в отношении библейского вдохновения Спинозой или Ницше, которые уподобляли откровение галлюцинации, а пророческую встречу сводили к гипотезам толкования этого галлюцинаторного источника. Единственным богатством пророческого познания им виделась лишь моральная убежденность, тогда как его когнитивная ценность неизменно оставалась под вопросом.

Согласно этим предположениям, пророческое свидетельствование должно относиться не ко встрече, а к некоему состоянию воображения, связанному с особенностями темперамента каждого пророка и уточненному тем, что он видит и слышит.

Примечательно, что в центре подозрения оказывается именно проблематика видения и слышания. Спиноза не может принять идею о том, что Бог способен говорить устами одной из своих тварей. Варлаам Калабрийский в споре с исихазмом Григория Паламы отвергает предположение о том, что божественный свет может быть доступен человеческому зрению. Палама же, разделяя природу и энергии, формулирует сам статус видения и слышания. Взору пророка открывается именно божественная энергия, а не природа божества: то же самое можно сказать и о том, что он слышит.

Эта проблематика видения и слышания обладает, на самом деле, первостепенной важностью. Одной из отличительных черт идолов, которые высмеивает Писание, является как раз то, что они не слышат и не видят (как, собственно, они не могут и говорить). Слышание и говорение являются неотъемлемой характеристикой пророческого контекста, а также чистых искусств. Именно эта черта отличает пророчествование от идолопоклонства и искусства чистые — от прикладных.

За разъяснением Григория Паламы встает проблематика живописной абстракции и музыки — или, иначе говоря, статуса метафизического образа и мелодии, напрямую причастных трансцендентности. Вместе с этим та роль, которой наделены в подобном образе или мелодии свидетельствование и верификация, сближает весь комплекс с проблемой пророческого вдохновения. Смыслом же верификации в любом случае выступает подтверждение реальности встречи, которую, на мой взгляд, нельзя отмести с той же уверенностью, с какой делали это Спиноза или Фрейд.

Стоит нам проникнуть в содержание видений — да, кстати, и слова, явленного откровением пророку, — как становится очевидно, что множественность тех образов, с которым сталкивается пророк, отсылает к постепенному раскрытию содержания.

Поведение Создателя, как описывает его Библия, можно сравнить с поведением влюбленного — или с самим принципом непостижимой трансцендентности: решения Творца, как и их перемены (вызванные, например, прощением), непредсказуемы. В этом Бог Израиля противостоит языческим божествам.