Оригинальные батики

Линия Эйзенштейна ч4.

Традиция донесла до нас ошеломляющий вопрос, с которым исторический Иван IV — прообраз эйзенштейновского героя, убивший собственного сына ударом кованого посоха в висок, — под конец жизни обратился к Богу, который, как ему казалось, упрекал его в смерти царевича: «Пусть я и убил своего сына — но разве Ты не поступил точно так же?»

На вопрос: является ли путь заповедей Блаженства, Христов путь доброты единственно верным? — фильм Эйзенштейна отвечает оправданием силы во имя благого дела, которым для Ивана Грозного было православие и процветание отечества, но которое вместе с тем поразительно напоминает идеал всеобщего раздела из марксистской идеологии. Начальный замысел фильма предвосхищал Страшный суд, превращая Ивана в шагающего по воде «двойника» Христа.и имплицитно провозглашая близость идеалов христианства и русской революции. Эта перекличка выглядит тем более очевидной, что эпитет «железный царь», которым именуется в одном из эпизодов фильма владыка христианства, подразумевает родство Христа и русского коммунистического деспота Иосифа Джугашвили, конспиративной партийной кличкой которого была фамилия Сталин.

Любопытно, что пророческую завершенность ленте Эйзенштейна придает, пожалуй, именно приказ Сталина уничтожить ее завершающую часть. Этот жест, вымарывающий репрезентацию Иванова Суда в третьей серии фильма, в итоге отсылает зрителя к несказуемому, к апофазе и к характерной для иудео-христиан-ства мысли о том, что окончательное открытие смысла неразрывно связано с концом всех времен, поскольку принадлежать оно может лишь Богу.

Но этот акт расправы над фильмом может вызвать и наше сожаление, поскольку своим тревожным вопрошанием лента Эйзенштейна ставила Россию, находившуюся как раз на полпути коммунистической авантюры, перед проблемой ее многовековой драматической судьбы. Впрочем, не выглядит ли в конечном счете само это уничтожение ответом на то обращение к смыслу, которое формулирует Эйзенштейн?

В корпусе кинематографа XX века «Иван Грозный» предстает уникальной моделью стопроцентно эффективного раскрытия смысла.

Я с готовностью подписался бы под размышлением, которым как-то поделился со мной великий режиссер-дадаист Ганс Рихтер: «Даже на ошибках Эйзенштейна несколько поколений могли бы научиться искусству кино». Действенность «Ивана Грозного» обусловлена мощью вдохновляющей его фуги и приемами контрадикторной композиции, разрыва ассоциативных связей и акцентирования, которые делают возможным истинное чувственное переживание. В сцене пиршества на празднике дураков,/esta stultorum, устроенном Иваном, мы обнаруживаем все признаки провокации смысла. Вкупе с так и не увидевшей свет третьей частью фильм соединяет в себе почти все условия пророческого обращения — с тем лишь отличием, что Иван вопрошает Всевышнего после предпринятых действий, а не до них: ситуация, обратная библейскому пророчествованию.

Главный герой фильма становится образцовым примером того, как действие этики может быть приостановлено во имя достижения некоей цели, — однако в этом устремлении он срывается в пропасть демонического. Он стремится подменить собой Бога. Можно предположить, что этот аспект не ускользнул от внимания Сталина, поскольку изложение Эйзенштейна отличается редкой зрелищной завершенностью. Уничтожая третью часть, являющую нам апофеоз Ивана, Сталин выступает почти что с позиции богослова: Страшный суд не подлежит изображению. Но Сталин тем самым выдает и свой hotror religiosus, поскольку диалектическая двойственность приводит Ивана к новому типу отношений с трансцендентностью — отношениям художественной модерности.

Иван — как и его духовный учитель, святой Василий Блаженный, — видел Бога. Он верит в идеал Царствия, реализованный на русской земле. Презрев богатства, он превзошел стадию этики, достигнув высот авраамического противостояния. Однако Иван оступается именно там, где Авраам удостаивается, если воспользоваться выражением Кьеркегора, посвящения в «рыцари веры» — Грозный приносит в жертву человеческую жизнь, однако решение это он принимает в одиночку. Именно в этом и состоит тоталитаризм. Наказанием Ивана, как показывает нам Пушкин в «Борисе Годунове», станет потеря сыновей Алексея и Димитрия — тогда как Исаак, напоминает Кьеркегор, будет возвращен Аврааму.