Оригинальные батики

Здесь можно отметить, что этот восьмой опыт был обусловлен двумя сопутствующими обстоятельствами. Первым стал час ранних сумерек, с его рассеянным светом, принадлежащим одновременно дню и ночи. Ночь же всегда предстает временем тайн, странного и нереального; ночью цвета неизбежно сливаются в мягкую бархатистую гризайль зеленого, синего и серого. Мир теряет свое узнаваемое лицо, саму распознаваемость как таковую, окрашиваясь ирреальным, открываясь для новых приключений, для освоения иного рода. И, что характерно, к этому же подводит нас и второе обстоятельство: в момент открытия загадочной картины Кандинский затерян в своей грезе, поглощен только что законченной работой. Он погружен в свой внутренний мир и, завершив дневные дела, возвращается во вселенную сна. Тут происходит нечто непредвиденное: легкое отклонение от заведенного порядка, и одна из его картин оказывается поставлена ребром. В действие немедленно вступает очарование и даже магия. Эта магия — волшебство неописуемой (а значит, ускользающей от власти дискурса) и накаленной внутренним свечением красоты. Однако вместе с тем картина хранит в себе загадку: невозможно разобрать, что на ней изображено. Кандинский тут же относит положительный эффект своего открытия на счет этой невразумительности картины, вызванной случайным стечением обстоятельств (он еще погружен в творческую грезу, сумерки становятся все более плотными и полотно поставлено боком).

Случайное исчезновение понятности сюжета позволило раскрыть реальное качество картины, а именно — красоту или смысл, расположенные за пределами языка и связанные с внутренним «горением». Соответственно, основываясь на этом опыте, Кандинский может заключить, что объект только вредит его картинам. Если изображение предмета негативно сказывается на картине, которую пишет художник, значит, он тормозит то, что можно было бы назвать внутренним прочтением. Вопрос: «Чем заменить отсутствующий объект?» — касается не того, как заполнить оставшийся после него вакуум (поскольку он уже заполнен), но того, что должно прийти на смену формальной связности, которую символизирует предмет, — метода, который займет ее место.

И наконец, последнее переживание Кандинского связано с коробкой красок. В своей книге он описывает то потрясение при покупке набора красок, которым стало для него зрелище вылезающих из тюбика цветных полос. Его описание этого явления цвета отличается предельной точностью:

Лет тринадцати или четырнадцати на накопленные деньги я, наконец, купил себе небольшой полированный ящик с масляными красками. И до сегодня меня не покинуло впечатление, точнее говоря, переживание, рождаемое из тюбика выходящей краской. Стоит надавить пальцами — и торжественно, звучно, задумчиво, мечтательно, самоуглубленно, глубоко серьезно, с кипучей шаловливостью, со вздохом облегчения, со сдержанным звучанием печали, с надменной силой и упорством, с настойчивым самообладанием, с колеблющейся ненадежностью равновесия выходят друг за другом эти странные существа, называемые красками, — живые сами в себе, самостоятельные, одаренные всеми необходимыми свойствами для дальнейшей самостоятельной жизни и каждый миг готовые подчиниться новым сочетаниям, смешаться друг с другом и создавать нескончаемое число новых миров. Некоторые из них, уже утомленные, ослабевшие, отвердевшие, лежат тут же, подобно мертвым силам и живым воспоминаниям о былых, судьбою недопу-шенных, возможностях. Как в борьбе или сражении, выходят из тюбиков свежие, призванные заменить собою старые ушедшие силы. Посреди палитры особый мир остатков уже пошедших в дело красок, блуждающих на холстах, в необходимых воплощениях, вдали от первоначального своего источника. Это — мир, возникший из остатков уже написанных картин, а также определенный и созданный случайностями, загадочной игрой чуждых художнику сил.