Оригинальные батики

Итак, краски — это существа, но существа необычные, поскольку никто не ждет от них этой сущностности. Стоит им показаться из тюбика, как они начинают самостоятельную жизнь, движимые способностью к любым сочетаниям для создания новых миров. Обладая собственной природой и сознанием, краски могут выстраивать и собственную историю. Наконец, основным определением их сущностной эпопеи становится созидательность. Кандинский зачарован прежде всего тем важнейшим открытием, которое несет с собой пережитый им опыт: существование цвета предшествует живописному жесту. Краски являют собой определенную данность, и тайна их внутренней логики заключена в них самих — в отличие от форм, разработать которые предстоит художнику. Это предсуществование обусловливает ключевое предчувствие Кандинского. Живописный элемент — в данном случае цвет — наделен внутренней жизнью, внутренней реальностью: именно поэтому Кандинский говорит о бытии цвета. Это бытие независимо от использования цвета в живописи, которое обыкновенно подчиняет его миметической логике внешней реальности. Рассматриваемый нами элемент, соответственно, обладает двойной реальностью, и эта двойственность позволяет ему представать одновременно реальностью внешней и внутренней.

Тем самым восприимчивости нашей души — подтверждаемой опытом резонанса, отклика в результате воздействия того или иного элемента на чувствительность души — соответствует внутреннее качество этого элемента, и описание Кандинского подтверждает, что он впервые осознает эту связь. Внутренняя реальность элемента обнаруживается, как только мы абстрагируемся от окружающих объектов. Тогда-то и возникает «язык души» — язык не идей, но света, проявлениями которого являются краски. Для Кандинского мастерство заключено в прочерчивании внутренней траектории картины, наслаждение искусством может занимать лишь подчиненное положение по отношению к познанию, а исступление возможно лишь в единении с Бытием. «Потрясение всей души» является критерием очевидности, а внутреннее стремление художника образует ее движущую силу.

Раскрывая силу, заключенную в сфере внутреннего, этот опыт обнажает смысл и ценность самой природы живописного. Главным открытием здесь становится эта «дрожь», вибрация души, связанная с резонансом миропорядка; цвет является избранным средством передачи этого резонанса, а мир живописи, сумев освободиться от миметической иллюзии, становится средоточием путешествия к смыслу, к скрытой (внутренней) структуре порядка вещей. Обыденные предметы скрывают в себе автономное существо, потайную душу, отвечающую на зов внутренней реальности средств искусства.

Особенностью рассказа Кандинского является производимое в повествовании упорядочение. Последовательность упоминаемых событий никак не задана хронологией: она становится скорее результатом своеобразной реорганизации времени. Традиционной последовательности мгновений Кандинский предпочитает взаимосвязь смыслообразующих этапов. Симптоматично в этом контексте русское название его книги воспоминаний: «Ступени».

Повествование выстроено вокруг центрального события: эпизода заката в Москве. Некое совершенно мирское событие позволяет прикоснуться к Бытию, глубинной реальности, вещи в себе. Отталкиваясь от обыденного природного явления, преображающая функция зрительной реальности делает возможным обнажение смысла. Между миром внешних обличий и миром смысла вообще наблюдается определенная преемственность. Например, как мы уже отмечали, проявление божественного милосердия можно усмотреть в эпизоде потопа — наглядное, осязаемое представление о котором может нам дать любая буря. Для верной интерпретации переживания Кандинского должны восприниматься в их истинном порядке — после московского опыта, занимающего особое положение, все остальные должны быть соединены попарно. В итоге мы получим четыре таких сочетания, образующие перспективу центрального опыта.