Оригинальные батики

Живопись и — шире — произведение искусства могут и должны образовать траекторию внутреннего следования, которым зритель или слушатель идут к откровению, обнажению смысла.

Четвертая пара переживаний влечет за собой перемену отношения художника к реальности вещей. Потрясение от созерцания картины, поставленной на ребро, открывает Кандинскому сферу внутреннего, а эпизод с красками из только что купленной коробки позволяет ему убедиться в двойственной реальности художественного элемента.

Продажа репродукций картин художников мира,широко распостранившаяся в то время, позволила Кандинскому отследить посыл творческой мысли через поколения с разные стили и способы работ, спроецировала на его внутренний мир гармоничные сочетания цветов и сюжеты предыдущих эпох, и везде Кандинский видит двойное дно, скрытый посыл, завувлированный невиннвми библейскими сюжетами и средневековыми пасторалями.

Два последних случая напрямую способствуют переходу в плоскость внутреннего: в первом мы сталкиваемся с разложением действительности мира, со сном, а во втором — с его пластическим эквивалентом, двойным значением элемента. Потусторонняя красота картины, которую Кандинский сначала не узнает, потому что видит ее сбоку, открывается ему лишь потому, что сам он еще погружен в свою внутреннюю грезу, а сумерки разлагают привычную реальность вещей. Их рассеянный свет стирает различия между предметами, сплавляет их воедино, растворяя тем самым их материальный характер. Это отчасти может объяснить ту апокалиптическую мощь, которой заряжено зрелище заката над Москвой: час, когда исчезает солнце, является идеальным временем, когда я могу осознать хрупкость вещей и необходимость отыскать смысл моей собственной участи перед лицом такого непостоянства. Художественный элемент, в свою очередь, сам обладает внутренней реальностью, как явствует из опыта с коробкой красок. Видя, как краски показываются из тюбика, Кандинский еще ребенком прозревает в них «душу». Душой в данном случае можно назвать персональное внутреннее существование, связывающее их со всеобщим Бытием.

Таким образом, последовательность переживаний в рассказе становится инструментом упорядочения времени. Ничем не определяемое естественное следование мгновений заменяется временем смысла, временем смыслообразующим — соположением (композицией) элементов. Эта констатация дает нам ключ к толкованию не только тех биографических сведений, которыми делится с нами Кандинский, но и всего его творчества: она открывает нам движущую силу процесса композиции.

Композиция — это прежде всего оценка и упорядочение. В таком двойственном процессе заключен сам принцип художественной деятельности, а значит, сама она посредством этого процесса композиции связана с построением личности свободным индивидом. Любое произведение искусства является следом события, свидетельством встречи — где встречу следует понимать как выход за пределы Я, принятие инаковости, «филоксению», если воспользоваться прекрасным термином, определяющим встречу Авраама со Всевышним.

Вместе с тем встреча ставит меня перед необходимостью оценки. Она вынуждает меня вырваться из удобства внеположенной мне нормативной системы. Событие должно быть идентифицировано, отграничено от случайного обстоятельства — необходимо выявить то, что способно помочь мне раскрыть смысл вещей, расположенных за пределами случайности, определить значение чуждой обычному порядку последовательности мгновений, прорывающихся по ту сторону течения повседневности. Личность выстраивается именно в этом распознавании смысла, которое наглядно выражает ее свободу.

Как только это разграничение произведено, я оказываюсь уже за рамками мгновения; я вышел в иное измерение. Мое настоящее становится абсолютным: я вышел за мои собственные пределы, совпадающие с этими границами момента. Однако вместе с тем я приобрел способность различения и выбора, поскольку сам факт того, что я решился на поиск смысла, подразумевает мою готовность к отречению во имя внутреннего приключения, стремительно меняющего мое существование. Именно поэтому оценка становится основанием в построении личности: она делает необходимой личную этику — единственное, что обусловливает практику различения. Малейшее попустительство в личностном существовании притупляет мою связь с ценностью. Заполнение жизни малозначительными поступками или компромиссами, допущение в нее лжи под видом мелких отступлений от истины, попустительство посредственности — все это уменьшает мою способность к различению и выбору ценности. Отсюда и характерная у художников требовательность к своему окружению, а порой и их нелюдимость, отказ мириться с каким бы то ни было отступлением от неписаных правил оценочного суждения. Ли Миллер как-то сказала, что Ман Рэй, подобно фехтовальщикам, не допускал ни единого неверного движения.