Оригинальные батики

Процесс построения личности может выявлять как у художника, так и у диктатора схожие сопутствующие обстоятельства. У Дюшана — конечно, в присущей ему мере — мы обнаружим те же кровосмесительные наклонности, сложности с индивидуализированием и тяготение к основополагающей речи, которые встречаются и у молодого Гитлера. Сила художника состоит в умении инициировать процесс преображения, способный сделать эти обстоятельства разборчивыми, идентифицируемыми, вычленив в них долю событийного (в высшем смысле этого слова). Напомним, что обстоятельство сталкивает нас с элементами времени, не все из которых наделены смыслом. Оценка, различение помогает мне определить, что в течение времени является событием, и отделить его от того, что представляет собой лишь обстоятельство. Событие наделено смыслом — более того, оно раскрывает смысл. Событие есть отношение настоящего к абсолюту; обстоятельство же связано лишь с мгновением и не представляет из себя ничего уже в тот момент, когда я его рассматриваю, — оно растворилось в мимолетности беспорядочно следующих друг за другом мгновений мироздания.

Осуществляемый художником процесс переноса позволяет ему выявить очевидность путем личного упорядочения. Однако и это упорядочение не лишено своей доли риска. Обращение к сфере внутреннего, осмысленное с позиций рода, по определению исключит саму возможность трансцендентности и, соответственно, внешней характеристики как таковой. Неизбежное использование опыта сделает невозможной какую-либо рациональную контроверзу и может очень быстро соскользнуть к отказу от сообщения, к чрезмерно шифрованному дискурсу, соблазну основополагающей речи и устрашения другого — соблазну, представляющему собой изощренную форму насилия. Получается, что тоталитарное искушение и в самом деле является ядром художественной деятельности. Парадоксально в этом смысле обнаружить его внутри дадаистского движения — там, где его появления ожидаешь меньше всего. В этом случае, однако, речь идет действительно лишь об искушении — диктатор же, разумеется, действует в ином масштабе. У него упорядочение носит принудительный характер и ничем не верифицировано; его деятельность узурпирует событие. Однако диктатор сидит внутри нас куда прочнее, чем мы сами думаем.

Искусство является инструментом различения и верификации, даже автоверификации. У Дюшана, как мы видели, имеет место перенос события, делающий возможным его определение, узнавание. Речь здесь идет не о переносе аналогическом — каковым является, например, метафора, — но о таком переносе, который мы могли бы назвать матетическим. Он функционирует по модели убеждения при помощи очевидности, обращаясь к матесису, чью роль в жизненном и общественном плане можно сравнить с той, которую играет применительно к предметам науки логика порядка и меры — роль условия вразумительности.

Своей «Невестой» Дюшан хотел показать, что для художника, занятого поиском личности, инцест не может быть наполнен тем же смыслом, что и, к примеру, в мифах и космогониях. В действительности он сводится к повсеместности, представителями которой выступают холостяки — прозрачное выражение грубого желания, — и проявляется в механоморфной транскрипции. Соответственно, поиск идентичности и построение личности следует вести где-то еще, а именно — в трансцендентном измерении Эроса, поскольку Эрос есть жизнь. Это утверждение неразрывно связывается с тем дубликатом идентичности, который создает себе Марсель в виде Рроз Селяви — идентичности, напомним, намеренно еврейской. Эрос — это призыв к вечности, схожий с тем, что формулирует Кандинский, призыв к преодолению человеческих пределов, подобный тому, который озвучил в своих фильмах Рихтер.