Оригинальные батики

Художники радикального авангарда, соответственно, стремятся к полной ясности внутри самих себя. Первостепенную роль здесь играет сохранение верности самому себе, пусть даже ценой нарушения запретов. Малейшее отклонение от этой искренности чревато прежде всего утратой смысла. Это объясняет нежелание части модернистов сковывать себя хоть какими-либо обязательствами по отношению к нормам — до такой степени, что эта привязанность к свободе граничит порой с фетишизмом и может даже показаться склонностью к моральной трансгрессии. Это, если воспользоваться термином Декарта, «временный» имморализм. Как справедливо отмечал Владимир Янкелевич, мы сталкиваемся здесь с моралью, которая проявляется через отказ от морали. Моральная прямота свидетеля, соответственно, является константой, которая пронизывает всю эпопею свидетельствования.

Сопровождать эту прямоту должна предрасположенность к наблюдению и его транскрипции. Есть немало тех, кто перед лицом какого-либо зрелища не видит ничего — то есть не видит того, что следовало бы видеть, того, за чем стоит смысл. Свидетель же — в том его понимании, к которому мы хотим прийти, — способен видеть. Он обозначает реальность смысла. Он обращает внимание на главное.

Для этого он оставляет родню, расстается с уютом привычной среды, подобно Аврааму, покинувшему Ур Халдейский. Он выстраивает свое внимание, он оттачивает свою готовность узреть: Кандинский отказывается от университетской кафедры, Дюшан порывает с кубизмом, принесшим ему мгновенный успех, Швиттерс сам подталкивает Хюльзенбека к тому, чтобы тот исключил его из группировки дадаистов.

Пророк удаляется в пустыню. Там, в одиночестве, он готов к встрече. Он открыт, он принимает нежданное, оставив за спиной слишком очевидное — жизненный опыт, который зритель может обнаружить в некоторых произведениях, отмечая при этом, что самый важный их элемент скрыт в общем целом, затоплен лавиной второстепенных деталей. Затем наблюдение, пронизывающее все существование свидетеля, тщательно восстанавливается им в записи. Точность транскрипции неразрывно связана с правдивостью свидетеля. Необходимо отразить все элементы, так или иначе связанные с встречей, — соответственно, в описании не может быть места для какой-либо неясности, воображения или домысла. Даже едва заметное отклонение от аутентичности события не только грозит потерей смысла, но и, подобно тому, как это происходит в навигации, может самым непредсказуемым образом «отнести» от искомого пункта прибытия. Любое расхождение транскрипции и события уничтожает передаваемый на письме объект. Иллюзия скорее найдет свою отправную точку именно в этом постепенном отдалении, чем в каком-то исходном изъяне. И если свидетель записывает свой опыт в спокойствии, одержимый будет упорствовать, раздражаться, принуждать, впадать в транс или экзальтированные заклинания — именно таким мы видим Гитлера на снимках его личного фотографа Генриха Гофмана.

Недоразумение кроется уже в самом использовании Гитлером термина «жизненный опыт». Для него речь идет о вживлении своей галлюцинации немецкому народе при помощи гипноза. Его задача — усыпить бдительность, устрашить, зачаровать. Свидетель, напротив, предлагает элементы верификации. Он должен постоянно находиться начеку; он провоцирует, сбивает с толку, тревожит.

Провоцирует и авангардная радикальность, разрушая единомыслие, нетребовательное согласие, консенсус общего порядка; вместе с тем современный авангард может прибегнуть и к устрашению. В устрашении заложено подспудное неприятие, стремление разрушить способность к оценке, тогда как в провокации содержится приглашение, призыв: радикальность авангарда призывает к свободе оценки.

Различие заключено как раз в этой свободе, которая делает возможным обращение к верификации и автоверификации. Греческому разуму противостоит свидетельство иудаизма. Искусство, став следом-свидетельствованием, немедленно выпадает из модуса логической передачи — тогда-то Сократ и отвечает на упоминавшееся приглашение: музицируй. Искусство выходит из сферы преподаваемого, попадая в область узнаваемого, научаемого на опыте — как результат опытной верификации. Скрытую силу тоталитаризму придает именно извращение этого модуса свидетельствования. Поэтому-то Гитлер и симулирует пророчество: его единственный шанс заключен в подмене еврейского прорицательства своим фальшивым предсказанием. Тоталитаризм, таким образом, предстает поддельным свидетельствованием, которое выводится за пределы возможной проверки благодаря инициируемому диктатором разрушению самого процесса верификации.