Оригинальные батики

Попытаемся немного прояснить эту проблему верификации, находящуюся в центре как всей философии свидетельствования — и, соответственно, интерпретации современного искусства, — так и феномена оценки. Свидетель удостоверяет, но это удостоверение не является приглашением верить ему, как порой склонны думать комментаторы. Удостоверение свидетеля — это исключительно личное его утверждение и вместе с тем заявление о независимости его суждения, личного существования — провозглашение свободы доступа личности к истине и ценностному значению. В еврейской традиции свидетель удостоверяет возможность верификации. Опыт свидетеля ни в коем случае не подменяет опыта того, кому это свидетельство предназначено. Можно сказать, соответственно, что свидетель удостоверяет наличие прямой связи личности с абсолютом — связи, которую он пережил сам. Он призывает слушающего испытать эту связь самому.

Более ясное представление о том, что мы пытаемся определить при помощи фигуры свидетеля, может дать библейский машал. Этот термин употребляется в разных случаях. Речь, например, может идти о пословице: «Чего страшится нечестивый, то и постигнет его, а желание праведников исполнится» или «За зло свое нечестивый будет отвергнут, а праведный и при смерти своей имеет надежду» или, наконец, «Предай Господу дела твои, и предприятия твои совершатся». Машал обращает меня к записи опыта. Иного авторитета, кроме давности прожитого опыта — который предшествует моему собственному переживанию, но вместе с тем должен быть им подтвержден, — быть не может.

Машал может также представлять собой аллегорическую загадку, как в случае с историей об орле и виноградной лозе из Книги Иезекииля: «И было ко мне слово Господне: сын человеческий! предложи загадку и скажи притчу к дому Израилеву. Скажи: так говорит Господь Бог: большой орел с большими крыльями...»

Кроме того, этот термин может обозначать позицию персонажа, несущего урок мудрости, — например, Иова. И самые крайние испытания не заставляют этого патриарха поступиться верностью Богу. Упорствуя, он вынуждает Бога проявить себя и потому предстает символическим персонажем, чей опыт приобретает образцовый, определяющий характер. Чтение Книги Иова становится стимулирующим уроком мудрости древних.

Наконец — а в интересующей нас перспективе, пожалуй, и прежде всего, — здесь может иметься в виду рассказ, опирающийся как раз на рассматриваемый нами . Так, в эпоху библейских царей пророк Нафан рассказывает Давиду о неправедном поведении некоего человека, который, несмотря на собственные богатства, похищает единственную овцу своего до крайности бедного соседа и готовит из нее угощение пришедшему к нему страннику. Когда Давид приходит в гнев, Нафан говорит ему: «Этот человек — ты! [...] Урию Хеттеянина ты поразил мечом; жену его взял себе в жены, а его ты убил мечом Ам-монитян». Давид, таким образом, сам выносит себе порицание — основываясь на стороннем примере, он обличает недостойный характер собственных поступков.

Машал позволяет нам понять притчевый дискурс Библии. Притчи действительно требуют кропотливого истолкования из-за важности своего содержания. Для начала сочтем их аллегориями и попытаемся раскрыть движущий ими принцип. Текст Евангелия подтверждает возможность такого предположения. Сам Иисус вынужден расшифровывать элементы притчи о сеятеле¹³: если семя предстает здесь словом, то те семена, что упали при дороге, относятся к людям, которых Сатана немедленно лишает зароненной в них мудрости; зернала каменистой почве — это лишенные корней люди сиюминутности; семя, упавшее в терние, символизирует людей, поддающихся соблазнам мира, а то, что упало на добрую землю, — тех, кто приимет слово всем сердцем. Высказывались также предположения о том, что за притчами стоит стратегия диалога и убеждения. Пророк оказывается в такой ситуации, когда он вынужден объясниться со своими собеседниками, поскольку его точка зрения расходится с их воззрениями; он также должен ответить на имеющиеся расхождения с религиозными властями. Притча, таким образом, используется как орудие риторики: убеждению собеседников служит сравнение с конкретными реалиями эпохи.