Оригинальные батики

Но, будучи загадкой, произведение является также утопией, утопическим смещением реальности. Подобно вымыслу, порождению интеллекта, утопия функционирует как верифицирующая

система — поскольку на произведении искусства лежит печать двойной верификации. Прежде всего, той, что совершается свидетелем. В момент встречи с событием, каким бы оно ни было, свидетель производит собственную верификацию подготовленными им для этого инструментами. При помощи этих инструментов событие оценивается, взвешивается, прослушивается. Для Кандинского таким орудием верификации становится вибрация души, вызванная зрелищем природного феномена (как в случае заката над Москвой) или созерцанием искусства (вагнеровский «Лоэнг-рин»). Для Дюшана это механоморфная транскрипция («Большое стекло/Невеста, раздетая своими холостяками, одна в двух лицах»), для Малевича — аксиоматическая связь, отталкивающаяся от абсолюта отправной точки, черного квадрата. Для Кантора —- сцепление с жизнью. Для Эйзенштейна или Рихтера — ритм. Для Мондриана или Тео ван Дусбурга — пропорция и основополагающие принципы, список которых составляет Дусбург.

Художественная загадка, соответственно, является следом проведенной свидетелем верификации. Этот след — оставленный, переданный с максимальными предосторожностями, что, впрочем, зачастую не исключает ложных интерпретаций — становится опорой для внутренней эпопеи тех, кто по нему следует: тех, кто призван пережить опыт свидетеля и заново провести его верификацию при помощи тех же инструментов, которыми располагал художник.

Однако самое важное в этом процессе — это то, что полностью меняется цель интерпретации. Не думая застывать в статусе науки о значении, она приобретает философский смысл, становясь исследованием, призванным поверить открытия, совершенные искусством в ходе его специфической работы по идентификации жизненных ценностей. Именно тогда художник выполняет роль философа, жаждущего познать всю истину о природе человека и его судьбе.