Оригинальные батики

У Кандинского общий замысел не открывался посетителю немедленно с порога, становясь очевидным лишь постепенно. В квартире, служившей ему одновременно и местом работы, среди более современной мебели Марселя Брейера виднелись кое-какие предметы обстановки, вывезенные еще из России, работы баварских и русских народных мастеров — языческие или христианские, — иконы (современные, но попадались и с особой тщательностью развешенные древние). Мастерская занимала самую просторную комнату небольшой квартирки; окна здесь — как и в крошечной гостиной или скромной столовой по соседству — выходили на Сену и простиравшиеся дальше холмы Пюто: там расположились мастерские братьев Дюшан-Вийон. Собственно (мы говорили об этом выше), обосноваться в этом квартале посоветовал Василию и Нине, пытавшимся бежать из гитлеровской Германии, не кто иной, как Марсель Дюшан.

Именно рабочая студия придавала всей квартире общий смысл — таинства литургии места, поскольку в мастерской ритуал уступал место настоящему богослужению. В этой комнате, словно бы вобравшей в себя все остальные, инструменты художника, книги и картины придавали всему свой истинный смысл. В огромном книжном шкафу в углу были собраны следы жизни, проведенной в самом сердце авангарда: книги мировые бестселлеры самого Кандинского, монографии, посвященные ему или его друзьям, манифесты, воспоминания об этом авангарде и о всех тех, кто так жаждал нового мира и искал его.

В этих стенах побывали они все: их встречало чуткое гостеприимство Нины Николаевны и утонченная обходительность Кандинского, такого элегантного в домашней куртке с брандебурами или похожего на немецкого учителя в своем немецком костюме. Все было одновременно русским и космополитичным, как если бы этот московит из «третьего Рима» шел со своей просветительской миссией в мир, строил свое свидетельствование об эре Духа, начатое в работе «О духовном в искусстве». Почти повсюду — инструменты художника, благоговейно оставленные на своих местах после его смерти, как заколдованные: палитра, будто бы только отложенная в сторону, напоминание о том пассаже из «Ступеней», где Кандинский сравнивает выползающие из тюбика краски с рождающимися на свет существами, открытыми всем возможностям. После смерти своего владельца эта палитра была помещена под стекло — словно застекленная последняя работа мастера — и повешена на стену в глубине, над камином, сохраняя мистическую связь с банками еще не разведенных красок и кистями, выстроившимися на этажерке, на другом конце комнаты.

Рабочим столом служила огромная доска на козлах, на которой возвышалась пишущая машинка-ундервуд, точно сошедшая со страниц американского детектива, на которой были аккуратно отпечатаны бесконечные пояснения, программные заявления и доклады, после кончины мастера разложенные по порядку его супругой — Нина пережила Кандинского на тридцать шесть лет и все эти годы ревниво хранила память о нем. Спинкой к столу, по бокам старого фонографа стоят два уютных кресла: на них Нина складывала недавно вышедшие книги о муже. На маленьком столике рядом с камином — причудливая смесь народных игрушек и икон. Центр мастерской занимали два высоких мольберта: один для работы, другой — для представления готовых работ. Повсюду вокруг — картины, обрамленные для различных выставок и готовые снова отправиться в путь.

Царившая здесь атмосфера наверняка отличалась от строгости улицы Депар, у Мондриана: мастерскую Кандинского скорее можно было бы сравнить со сторожкой, где так приятно зимовать, лакомясь пирожками в обстановке петербургского дворца, сжатого до размеров кукольного домика. Однако при этой внешней бесхитростности мастерская была столь тщательно обустроена, что все в ней складывалось в маршрут духовного следования, и посетитель чувствовал себя приобщенным к внутреннему опыту в тишине благодатной бдительности.